Полотно на зеркале — пожалуй, самый узнаваемый из домашних похоронных обычаев. Только объясняют его сегодня совсем не так, как объясняли в девятнадцатом веке. Сравним формулировки.
Как объясняет завешивание зеркал словарь Даля
Самая ранняя доступная формулировка — короткая и неожиданно конкретная. В «Толковом словаре живого великорусского языка» под словом «зеркало» записано: зеркала в доме, где покойник, завешиваются, чтоб он не мог в них осмотреться.
Обратите внимание на подлежащее. Не душа, а он — сам покойник. И не «заблудится», а «не мог осмотреться». Смысл поверья здесь другой: опасность видят не в том, что душа потеряет дорогу, а в том, что умерший увидит себя в зеркале.
Там же, рядом, стоит и привычное «зеркало разбить — к худу», и приметы про гадание перед зеркальцем. То есть зеркало в народных представлениях было вещью заведомо непростой, и похоронный запрет — только один пункт длинного списка.
Откуда взялось представление о зеркале и душе
Фон у обычая широкий, и он не русский, а общечеловеческий. Отражение сильно действовало на людей, впервые столкнувшихся с возможностью существования «второго я». Часто полагали, что в зеркале отражён кто-то совсем другой, а позже — что в зеркале отражена душа человека.
Из этой связки и выросла целая гроздь гаданий, обрядов и предрассудков. В один ряд ставят запрет глядеться в разбитое зеркало и завешивание зеркал в доме на девять дней после смерти человека. Срок, как видим, не единственный — об этом чуть ниже.
А вот нынешняя народная формула «душа заблудится в зеркале» в доступных старых источниках не обнаруживается. Признаем прямо: это, похоже, более позднее объяснение, которое со временем вытеснило прежнее. Проследить, когда и где произошла подмена, по имеющимся материалам не удалось.
Сколько дней держат зеркала завешенными
Сроки в записях расходятся, и это нормально для живого обычая. Один свод говорит про девять дней после смерти. Этнографические описания похоронно-поминального цикла привязывают снятие занавесей к сороковинам.
Логика второго варианта понятна из общей картины обряда. По распространённому убеждению, все сорок дней душа умершего пребывает на земле: возвращается в свой дом, витает вокруг могилы, посещает места, где человек бывал, — а в сороковой день уходит окончательно. Отсюда и сорокадневный набор правил.
С окончанием срока дом «размыкали»: убирали траурные украшения, снимали занавеси с зеркал, одежду умершего отдавали нищим или сжигали. Снимали и полотенце «для утирания души», висевшее у окна, — его относили в церковь. Отменялись и прочие запреты, которые до того соблюдали строго: ложиться на кровать умершего, оставлять дом пустым и запирать его на замок, трогать одежду.
Что говорит о завешивании зеркал православная практика
Здесь всё изложено без обиняков и, пожалуй, удивит многих. Завешивание зеркал православной традицией не является — в том же ряду, что и обычай ставить для умершего тарелку с прибором и часть блюд. И то и другое относят к отголоскам языческого прошлого.
Собственно церковные предписания похоронных дней говорят о другом: о чтении Псалтири, о панихиде, о поминовении в третий, девятый и сороковой день, о кутье, которую полагается благословить. Зеркал в этом перечне просто нет.
Так что обычай и церковная практика тут расходятся, причём расхождение зафиксировано открыто. Что не мешает полотну на зеркале оставаться одной из самых узнаваемых примет похорон в русском доме.
Где ещё завешивают зеркала в доме умершего
Обычай не ограничен восточными славянами. В иудейской практике зеркала в доме умершего тоже занавешивают все, а в изголовье почившего ставят свечу.
Объяснение при этом даётся совсем иное: зеркала оставляют завешенными или вовсе выносят из дому, чтобы избежать любой формы проявления тщеславия. Один и тот же жест, две разные причины — хороший пример того, как обряд живёт отдельно от своего толкования.
И ещё одна оговорка про источники. Поминальные и похоронные обычаи восточных славян собирали десятилетиями: Дмитрий Зеленин выпустил первое систематическое изложение восточнославянской этнографии в 1927 году, ему же принадлежит термин «заложные покойники». Но там, где записи молчат, молчим и мы — вместо того чтобы достраивать объяснение за собирателей.